Мистицизм в творчестве М.Ю.Лермонтова

"Фантастическое, - писал В. Г. Белинский,- есть предчувствие таинства жизни, противоположный полюс пошлой рассудочной ясности и определенности (...) Фантастическое есть один из необходимейших элементов богатой натуры, для которой счастие только во внутренней жизни" (Бел. Т. IV. С. 98).

М.Ю.Лермонтов

В этом выпуске:

М.Ю. Лермонтов - очень сложное явление в истории литературной жизни России. Поэт, проживший всего 26 лет и оставивший относительно небольшое литературное наследство, до сих пор остается неразгаданной и до конца не понятой личностью. В литературной критике творчества Лермонтова, начиная с прижизненных публикаций и кончая сегодняшним днем, можно наблюдать острую борьбу мнений, подчас полностью противоположных, искусственные выпрямления, идейные затемнения и неизбежное проявление исторической ограниченности - черты, в которых отразился ход развития русской истории и русской культуры со всеми его противоречиями.

М.Ю.Лермонтов	2
Библейские мотивы в творчестве Лермонтова	3
Лермонтов и Библия	4
Демонизм	5

Стр. #

Творческая жизнь Михаила Юрьевича Лермонтова (1814-1841) была короткой, но необычайно интенсивной: уже период его литературного ученичества отмечен созданием подлинных поэтических шедевров, таких, как стихотворение "Нищий" (1830) или "Ангел" (1831). В очень еще неровном юношеском творчестве, порою ориентированном на известные литературные образцы, отчетливо проступало абсолютно самостоятельное художественное начало, тот самый неповторимый "лермонтовский элемент" (В.Г. Белинский), присутствие которого и делало поэзию Лермонтова явлением необыкновенным. Теснейшим образом соединенный с личностью автора демонический герой, исполненный страстей, сжигающих душу, внешне холодный и презрительно равнодушный, "странный человек" глубоко постигший мир, чтобы его отвергнуть, и при этом тайно тоскующий по идеалу, пройдет через все творчество Лермонтова, претерпевая определенные модификации и переживая эволюцию авторской оценки. В литературном наследии Лермонтова-прозаика есть и опыт повествования в фантастическом роде. Это незавершенная повесть, известная под условным заглавием "Штосc" - последнее произведение писателя.

"Однажды он объявил, - сообщала Ростопчина, - что прочитает нам новый роман под заглавием "Штос", причем он рассчитал, что ему понадобится, по крайней мере, четыре часа для его прочтения. Он потребовал, чтобы собрались вечером рано и чтобы двери были заперты для посторонних. Все его желания были исполнены, и избранники сошлись числом около тридцати, наконец Лермонтов входит с огромной тетрадью под мышкой, принесли лампу, двери заперли, и затем начинается чтение, спустя четверть часа оно было окончено. Неисправимый шутник заманил нас первой главой какой-то ужасной истории, начатой им только накануне, написано было около двадцати страниц, а остальное в тетради была белая бумага. Роман на этом остановился и никогда не был окончен" (Л. в восп. С. 285).

Стр. #

Библейские мотивы в творчестве М.Ю. Лермонтова

Гоголь, со слов Жуковского, определил существо лермонтовской поэзии словом "безочарование" Люди различных эпох, различного душевного строя, умственных сил, религиозных устремлений сходились в общем "безочаровании" от Лермонтова. Плетнев дал такую оценку Лермонтова: "Это был после Байрона и Пушкина фокусник, который гримасами своими умел толпе напомнить своих предшественников. Придет время, и о Лермонтове забудут" [30,2]. Такое мнение разделялось едва ли не большинством знавших Лермонтова людей. В.С. Соловьев только завершил историю всеобщего “безочарования” Лермонтовым, устрашась за религиозную судьбу того, в котором "демон кровожадности" к концу жизни уступил "большую часть своей силы своему брату, "демону нечистоты". Он определил религиозную судьбу Лермонтова, как гибель, а долг читателей увидел в том, чтобы обличением демонизма, обуявшего Лермонтова "демона гордости", "уменьшить хоть сколько-нибудь тяжесть, лежащую на этой великой душе”. Из приведенных мнений можно сделать вывод, что вопрос о своеобразном религиозном мировоззрении Лермонтова возник, уже по мере выхода в свет его произведений. Каково же действительное отношение Лермонтова к Богу, к Библии? Название главы - "Библейские мотивы в творчестве М.Ю. Лермонтова" - многозначно. Сам термин "мотив" несет на себе отпечаток условности и недостаточной определенности. В литературоведческих словарях нет единого, точного определения этого термина. В Лермонтовской энциклопедии (1981г.) дается следующее определение: "Мотив - (от французского motif - мелодия, напев) - устойчивый смысловой элемент литературного текста, повторяющийся в пределах ряда фольклорных (где мотив означает минимальную единицу сюжетосложения) и литературно-художественных произведений". Однако термин "мотив" все более утрачивает свое прежнее содержание. Мотивами стали называть и характерные для поэта лирические темы или комплекс чувств и переживаний, а также константные свойства его лирического образа, независимо от того, находили ли они соответствующее выражение в какой-либо устойчивой формуле. Библейские мотивы относятся к философско-символическим мотивам. Библейские мотивы могут быть также своеобразным историко-культурным комментарием к лермонтовским текстам. Библейские мотивы входят в поэзию разными путями, получают разную художественную разработку. Но они всегда дают творчеству духовно восходящее направление, ориентируют его на абсолютно ценное. У наших поэтов это принимало и принимает несколько форм, зачастую сочетающихся в одном произведении. Во-первых, форму лирического переживания, религиозных состояний и настроений в многообразии и их интимно-психических оттенков. Стихи рождаются или могут рождаться из молитвенных движений души. Во-вторых, форму поэтического воплощения идей о Боге, о мироздании, о человеке как образе и подобии Божием. В-третьих, форму художественного истолкования лиц и сюжетов из Библии. В-четвертых, форму отображения живой религиозной жизни нации, ее религиозно-мистического опыта, нравственных и эстетических идеалов, воспринятых русским сознанием из библейских источников (из православия). Конечно, черты мировосприятия, умственного склада, литературного вкуса налагают свою печать на разработку этих мотивов каждым поэтом. В ней может преобладать гармоническое, примиряющее звучание или, наоборот, драматически обостряться противостояние истины и лжи, праведности и греховности, веры и неверия. Один поэт благоговейно приемлет мир Божий, другой, как библейский Иов, обращает к Богу вопросы о причинах и целях творения, вопросы, нередко исполненные сомнений и скорби. Именно таким противоречивым, религиозным и борющимся, пытающимся понять непознанное и был М.Ю. Лермонтов.

Иван Аксаков: "Поэзия Лермонтова - это тоска души, болеющей от своей собственной пустоты вследствие безверия и отсутствия идеалов"

Лермонтов и Библия

Стр. #

Жизненно-поэтическое мышление Лермонтова, с детства соприкасавшегося с религиозно-молитвенным обиходом в доме своей бабушки Е.А. Арсеньевой, было приобщено к кругу образов "Писания" (Библии) даже в большей мере, чем умозрение многих других крупных фигур романтизма. Вся внутренняя жизнь Лермонтова протекает как бы в присутствии и перед взором личного бога Библии, которого поэт именует, в соответствии с книгой Бытия: "создателем мира" [1,I,118], "творцом природы" [1,III,491], Но могучий, как Яаков, поэт не раз дерзал вступать в богоборчество. Его религиозно-богоборческие переживания отличаются большой непосредственностью и внутренней независимостью. И это естественно для романтика-бунтаря, склонного презирать "суеверное" послушание толпы и разговаривать с "высшей силой" на равных, отстаивая свою личную исключительность и достоинство. Бог представляется ему по-библейски "всесильным"- это тот, кто может, но не хочет ответить благославляющим "да" на бурные притязания поэта, хотя в иных случаях это всемогущество промыслителя для Лермонтова как бы ограничено соприсутствием демонического мирового начала. Но какова бы ни была дерзость его сомневающейся и отрицающей мысли, ценностный мир поэта в значительной степени организован вокруг остро прочувствованной библейской символики с её антитезами райского сада и адской бездны, блаженства и проклятия, невинности и грехопадения. Тексты Лермонтова обнаруживают следы внимательного чтения библейских книг обоих заветов. "Библейский вопрос" Лермонтова сложен. За ним стоит жизненно-поэтическое мышление поэта, его мировоззрение, духовное развитие и всепоглощающая борьба двух начал: Добра и Зла. Можно выделить темы из Ветхого Завета, вызывавшие у него не столько литературный и культурно-эстетический, сколько лично-психологический отклик. Первая тема - тема чудесной сверхчеловеческой мощи. Продолжая традиции своих знаменитых предшественников, в особенности Пушкина А.С., Лермонтов сопоставляет поэта по этой линии часто с пророком, и даже с самим творцом. Вторая тема - это тема "метафизической" тревоги и необъяснимых душевных терзаний. Не стоит большого труда заметить, что Лермонтов чаще говорил в своих произведениях о муках, об огорчениях, доставляемых жизнью, нежели об ее радостях. Третья тема - это тема скоротечности и незаметности скупо отмеренной человеку жизни перед лицом вечного бытия. Говоря о недолговечности красоты женщины, Лермонтов чаще всего прибегает к сравнению с цветком. Вадим Ольге: "Узнав мою тайну, ты отдашь судьбу свою в руки опасного человека: он не сумеет лелеять цветок этот, он изомнет его". Сравнение женщины с цветком стало традиционным в поэтическом слове начиная с древних времен и до наших дней. Это еще раз подтверждает тот факт, что Библия -"книга книг" на все времена
Поговорив о женской недолговечной красоте, нельзя не остановиться и на такой теме как любовь. Что говорят о любви герои Лермонтова, и есть ли здесь параллель с библейскими текстами? Любовь также недолга, непостоянна.

"При всех видимых или кажущихся противоречиях и отступлениях у Лермонтова была стройная атеистическая философия, нашедшая в лирике и поэмах богоборческую формулу выражения. В русской поэзии всегда велись ожесточенные схватки с Богом (Полежаева, Есенина, Маяковского). И едва ли будет ошибкой сказать, что поэзия богоборчества имела в виду не столько царя небесного, сколько земного"

"Дни человека - как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его." Псалтырь 102.15-16

“...верь, что есть на небе бог - и только! Я сам не верю больше этого!”
"Испанцы" [1,IV,21]

Любить... но кого же? На время - не стоит труда, А вечно любить невозможно [1,II,60]. И все же Лермонтов ищет выход из этой тесной ограниченности земного существования. Ищет не в сверхвременном благополучии, которое было обещано роду праведников, а в высвобождении души из телесной оболочки и в творческом бессмертии:
…пережить одна Душа лишь колыбель свою должна. Так и ее созданья .
Из всех новозаветных книг в творчестве Лермонтова наиболее заметный след оставил Апокалипсис. А если говорить точнее - два мотива, издавна питавшие народное воображение. Во-первых, у поэта встречается образ занебесной "книги жизни", где записаны судьбы народов и личные жребии живых и мертвых. Этот образ перешел в Апокалипсис.Образ "книги жизни" ассоциировался там с темой божьего суда: "Судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими".
Во-вторых, мотив, затрагивающий тему небесного сражения архангела Михаила и его ангельского войска с Сатаной и падшими ангелами. Под влиянием Библии Лермонтов создает дивные образы ангелов света и тьмы ("Ангел", "Демон"). В создании образа могучего, дерзкого Демона тоже сказалась библейская начитанность Лермонтова. Именно в книгах Библии лежат истоки зарождения и становления демонического начала в мире.
Лермонтовская "ангелология" и "демонология" очень обширна. Таким образом, из всего выше сказанного следует, что Ангелы и Демоны присутствуют в поэзии Лермонтова на правах конкретных “иконографических” персонажей, а не только ценностных символов. Отношение поэта к Богу, основанное на текстологическом анализе, является весьма противоречивым. Ветхозаветные книги и пророчества представляют для Лермонтова наибольший интерес, и в процентном отношении мотивы из Ветхого завета преобладают над собственно христианскими. Наиболее важными в лично-психологическом плане являются библейские мотивы, затрагивающие темы сверхчеловеческой мощи (пророчества), необъяснимых "метафизических" тревог и страданий, странничества и одиночества; скоротечности человеческой жизни.

Демонизм.

Тема демона пронизывает все творчество Лермонтова -- с ранних стихотворений 1829--1830 годов до самого последнего, предсмертного периода, когда готовилось преодоление фазы "антитезиса". Здесь святой -- это чаще всего великий грешник, прошедший труднейший путь раскаяния, а злодей -- это прекраснодушная личность с благородными порывами, надежда и вера которой были вероломно растоптаны. Таким диалектическим персонажем является и сам лермонтовский демон.
Законы века таковы, что наихудшими злодеями становятся именно наилучшие. Но век наш почему-то превращает их в незатребованных и отвергаемых маргиналов, а в этом качестве они демонизируются.
Так мы подходим к одной из разгадок демонизма -- невостребованности и маргинализации лучших, обуреваемых жаждой веры, активного действия, подвига. Речь идет о людях, обладающих острейшей духовной и культурной памятью и, как сейчас говорят, богатым символическим капиталом в виде славного национального прошлого, высоко чтимых народных тради-ций, сладчайших воспоминаний - но столкнувшихся с ситуацией, когда всего этого их хотят лишить, отказать в достоинстве, в духовном первородстве. Им заявляют, что их прошлое ничтожно и его следует предать забвению, что поприще, к которому они себя готовили, презренно, а вера и знания, ими выстраданные, пусты, фальшивы и ничего не стоят. Словом, от них требуют полного забвения самих себя.

Стр. #

Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим...

"Да, такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали -- и они родились. Я был скромен -- меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм -- другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их -- меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир -- меня никто не понял: и я выучился ненавидеть". Г.А. Печорин

"Забыть? -- забвенья не дал Бог. // Да он и не взял бы забвенья" - вот первый ответ насильственно демонизируемой личности на требования духовных экспроприаторов. Об этом же свидетельствует другой демонический персонаж – Печорин. Но в лермонтовской "демонологии" присутствует и другая тема, которую мы привыкли идентифицировать как булгаковскую. Лермонтовский герой и булгаковский герой в чем-то поразительно схожи. И на том и на другом лежит печать преступления, Оба героя - неподкупные свидетели преступления и как таковые подлежат устранению. В монолитной среде тотального конформизма и верноподданничества у них не может быть никакой опоры, никакой надежды. Здесь впору апеллировать только к тем незримым и неуловимым силам, перед которыми сама тайная полиция бессильна.
Но коли приходится прибегать к услугам трансцендентных начал, зачем в обоих случаях избирается не святая, а инфернальная разновидность? Зачем прибегать к защите дьявола, коли есть Бог?
Это в самом деле главный метафизический вопрос, затрагивающий и тайну романтической поэтики, и тайну самого европейского модерна.
Романтический герой пришел в мир в тот исторический момент, когда христианская церковь уже вполне институировалась и перестала быть прибежищем гонимых и "нищих духом". В качестве института ее почти монополизировали самодовольные силы порядка, исказившие ее моральное призвание -- быть союзницей слабых и незащищенных перед лицом сильных. С тех пор модернизированный дух стал искать разрешения своих антиномий в формах крамольного секулярного знания.
Наряду с этим общим соображением необходимо учесть и специфику романтической иронии: она демонична по своей природе, ибо высмеивает опошленную благонамеренность с ее фальшивым энтузиазмом. Слезы, восторги, сантименты, "святая" доверчивость и прекраснодушие -- все это ко временам зарождения романтического движения утратило самостоятельность и стало прикрытием мещанской трусости, в упор не замечающей господствующего общественного зла. Романтики подошли к демонстративной мещанской доверчивости и умилительности с суровой "психоаналитической" проницательностью: они увидели в них рационализацию конформизма, карьеризма, беспринципного поддакивания и иных сомнительных чувств.
Отсюда -- апелляция к мефистофельскому отрицанию. Демонизм есть радикализированная романтическая ирония. Романтик потому и обращается к сатане, что сатана -- нигилистический ироник и насмешник, неустанно пользующийся приемами, в которых чувствуется подозрение, что некто, отрицающий мир, жаждет "высоких и прекрасных" мотивов.
Ирония - скорее мефистофельская, чем романтическая -- состоит в том, что каждый раз, когда представители "нового мышления" обещают нам вечный мир и благополучную стабильность на все будущие времена, к миру подкрадывается всесокрушающая катастрофа. Восприятие Лермонтова особенно интересно тем, что оно характеризуется обостренной раздражительностью личности, жаждущей абсолюта и готовой сражаться против мельчайших всеядных типов, хитроумно балансирующих между противоположными ценностными позициями и устремлениями.
Демонизм есть следствие предельного разочарования в мире, доставшемся нам от грехопадения. Романтическо-демоническое отчаяние, нетерпение и угрюмая презрительность с самого начала указывают на личность, решительно не адаптированную к грешным земным порядкам, помнящую иное, небесное отечество и затем плененную низменной земной материей. Но ведь это есть точная характеристика платонизма. Демонический романтик испытывает невыносимо острую платоническую ностальгию -- по миру до грехопадения, по небу, безвозвратно удалившемуся от земли.
Христианское мироощущение, связанное с христовой осененностью мира и человека, Лермонтову очень мало свойственно. Здесь он скорее пессимистический платоник, сознающий, что человеческую душу -- пленницу, рожденную для счастья, как птица для полета, -- некому спасти.

Белоус Екатерина,
Лидия Тарнавская